Константин Фам: «Когда снимал «Туфельки», я год смотрел только вниз»

Константин Фам – кинематографист, участник и призер множества отечественных и европейских кинофестивалей. Один из немногих режиссеров, снимающих фильмы на тему Холокоста. Он рассказал «Эдену» о своем киноальманахе «Свидетели», большой семье, жизненных приоритетах и чудесах.

- Как вы пришли к созданию фильмов, были ли препятствия на этом пути?

Стать режиссером я захотел в шестнадцать лет, когда учился в театральном училище, у меня ведь первое образование актерское. Но в то время в русском классическом театре с моей внешностью и фактурой делать было нечего. В юности я думал, что неважно, как выглядит Ромео, Гамлет или иной персонаж, важно, что ты несешь, что хочешь сказать посредством своего героя. Когда начинаешь работать на сцене – формируется твое личное мировоззрение, начинаешь понимать какой у тебя взгляд. Взгляд режиссера – это все-таки взгляд со стороны. Актер – существо, которое все надевает на себя, присваивает себе и начинает с этим жить, а режиссер – это всегда взгляд сверху, он над ситуацией. Когда происходили мои первые опыты на сцене, я понял, что мне интереснее дирижировать, чем исполнять. Придумывать систему взаимоотношений, картинку, мир. Когда мы начали первые постановки, этюды, пьесы, я осознал, что мне не интересен всего лишь один персонаж, я не могу присвоить себе его качества, мне интересно создавать новый мир. Это послужило отправной точкой для режиссуры.

Препятствия, конечно, были. В кино ведь нет права на ошибку. Нет возможности долго обучаться в процессе создания фильма. То как картина выглядит изначально у нас в голове, и что мы видим в итоге на экране – большая разница. Для того чтобы прийти к какому-то произведению надо потренироваться. Это только со стороны кажется, что все так хорошо, «глянцево» и просто, но, конечно же, это совсем не так.

В кино нет ничего второстепенного – все в кадре. Очень многое зависит даже от обычной массовки. Кажется, что это неважный элемент, но любой недочет может оказаться трагедией – разрушить атмосферу и веру зрителя в происходящее. Кино – создание нового мира. Зритель погружается в него, когда начинает смотреть картину и либо верит сразу, либо не верит вовсе. Вопрос в том, удалось ли тебе создать этот мир, заставить в него поверить.

- Какую роль для вас играет аудитория? Вы ориентируетесь на то, сколько людей увидят вашу ленту или сколько людей ее поймут?

Все важно в совокупности. В любом случае, режиссер – это такой же певец или актер, только он представляет на обозрение не себя самого, а свое видение. Конечно же, хочется быть понятым и показанным на максимальном количестве площадок.

Но если выбирать путь исключительно в сторону популярности – это совсем другая история. Мне хочется, конечно, чтобы людям понравилось, что я делаю. Мне хочется, чтобы услышали, что я говорю. Но буду ли я делать что-либо, чтобы собрать максимальное количество «лайков» - большой вопрос. В свое время я принял непростое решение и выбрал то, за что мне не будет стыдно, и что мне действительно интересно.

Сейчас принято считать, что кино живет всего год с момента релиза и после этого оно уходит. Мне кажется, что это не так.

Вчера, например, я нашел в интернете первую короткометражку Стивена Спилберга, 1968 года. Это кино старше меня, но оно живо, его смотрят люди и я в том числе. «Рукописи не горят» - очевидно, это касается любой запечатленной информации.

Я не знаю, будут ли через тысячу лет смотреть мое кино, но есть высокая доля вероятности, что оно останется. Тем более, я снимаю сейчас на такую тонкую тему, которая важна для целого народа. Я думаю, что у моего фильма всегда будет аудитория.

Мне кажется, что во всех еврейских семьях наверняка смотрели «Список Шиндлера», «Пианист», «Жизнь прекрасна». Ведь не так много фильмов о Холокосте, около тридцати, из них десять-двенадцать серьезных работ, снятых с большим размахом.

- Расскажите о вашем киноальманахе «Свидетели». На какой стадии вы сейчас находитесь и как оцениваете этот проект лично для себя?

Для меня этот проект во многом психотерапевтический, потому что я по маминой линии не знаю никого из родственников, эта линия полностью потеряна, я таким образом восстанавливаю картину того прошлого, той истории семьи, народа. Рассматривание семейных фотографий, которых нет, рассказывание историй, которых нет. Мы знаем, что мои дедушки и бабушки из Белоруссии и Украины, и вот я смотрю и примеряю, представляю, кем они могли быть. Можно догадываться лишь по каким-то обрывкам воспоминаний.

Когда я делал первый фильм, «Туфельки», у меня было ощущение, что это не я иду, а «Туфельки» меня ведут. Я пришел к ним в витрине Освенцима, и что-то произошло в этот момент, нечто необъяснимое.

Я находился тогда в кризисе, в душевном смятении, мне не нравилось, что я делаю какие-то сериалы, заказы, реклама, передачи – сплошные «телепомои», детям даже не скажешь толком, что снимаешь. И в один миг все изменилось.

В тот момент мне захотелось обнять всю эту гору обуви, прижаться к ней. Черпать вдохновение в концлагере – это звучит очень странно. Но прикоснувшись к энергии этих шести миллионов погибших в таком месте, я испытал колоссальное ощущение инициации, включения.

Будто тебя взяли за руку и сказали – все, ты на месте. Иди дальше уже с этим. И меня это не покидает до сих пор, я себя чувствую очень защищенным и правым в хорошем смысле. У меня нет никакого страха, я знаю: то, что я делаю – нужно.

Был такой случай. Мы снимали в Румынии, на полках в нескольких сценах должны быть книги, как часть декорации. Вдруг я беру одну книгу с этих полок и вижу, что это «История евреев» 1904 года, уникальный экземпляр, которому нет цены. Никому их присутствующих до нее дела не было, она так и валялась в горе остальных книг. Я, конечно, говорю – продайте, на что мне отвечают – да мы дарим тебе, чего уж там. Так и с фильмом. Кто захочет – увидит.

- Ощущаете ли вы влияние своей профессии на вашу повседневную жизнь? Бывают ли моменты, когда вы ловите себя на мысли «вот этот диалог хорошо бы смотрелся на экране»?

- Кинематографист, как правило, снимает раз в год в течение месяца. Все остальное время он находится в мыслительном процессе. Он постоянно живет в своей картине, бесконечно ее правит. Когда я снимал «Туфельки», я год смотрел только вниз, только на обувь, весь мой взгляд был прикован к ногам. К тому, как ноги разговаривают, как люди ставят ноги и так далее. Когда я поставил себе цель рассказать историю через историю туфелек, я начал наблюдать.

 

- Какие режиссеры на вас повлияли или влияют до сих пор? В чьих фильмах вы черпаете вдохновение?

- На меня влияют скорее отдельные картины. Когда я был в юном возрасте, были фильмы, которые, так скажем, не оставляли меня в покое. Например, «Полет над гнездом кукушки». В частности сцена фильма, где герой Джека Николсона – Мак-Мерфи, берет стиральный агрегат, пытается оторвать его от пола, а он весит килограмм двести, и человек его комплекции не может этого сделать, априори, и все спорят о том, можно ли вырваться на свободу, подняв эту бешеную тяжесть и выбив ею стену. Они делают ставки, но мы заведомо знаем, что герой проиграет, потому что это невозможно, но он идет на этот шаг. И в конце, когда у него не получается, все смеются над ним, а он отдает проигранные деньги и говорит – «Я хоть попытался». Это центральное послание, главное высказывание фильма. В итоге в самом финале его ученик, немой вождь-индеец поднимает этот агрегат, выбивает стену и становится свободным. Для меня эта картина – номер один. В тот момент я все разбирал душой и сердцем, а не разумом. И для меня это было откровение, и этот фильм, и эта фраза они во мне живут, это как путеводная звезда, как жизненное кредо. Я живу по принципу «я хоть попытался».

- А сейчас вы можете переживать такие эмоции, так реагировать и откликаться? Сохраняется ли юность души?

- Представьте, что наша память – это некий жесткий диск, на котором на самом деле еще очень много места. Если все это видеть как систему папок, то у нас есть заполненные пробелы: любовь, предательство, ненависть – очень сильные пережитые эмоции. Конечно, у меня двадцатилетнего не было такого багажа, как сейчас, восприятие меняется. Да и времени физически смотреть такое количество фильмов, как раньше, просто нет. У меня только за прошлый год было восемьдесят перелетов. Удивиться, конечно, уже сложнее.

Юность души в моем возрасте это когда ты сорвался и побежал смотреть закат, а у тебя гора посуды, неоплаченные счета, дети, которых ты не забрал из школы. Я осознанно хочу наблюдать закат и осознанно дурачиться, и сохранять юность души, но я живу в обязательствах и зачастую не могу себе этого позволить. Запросы мозга и души остаются юношескими, но мы живем в реалиях обязанностей.

- В последней нашумевшей картине Паоло Соррентино «Молодость» дочь главного героя обвинила его в том, что он всю жизнь отдал искусству –музыке, а они с мамой слышали только вечную фразу «тише, я работаю». У вас пятеро детей, как удается совмещать серьёзные творческие процессы и большую семью?

- Я обожаю своих детей и стараюсь все время, которое у меня есть, проводить с семьей. У меня потрясающий опыт общения с моей покойной мамой, в котором практически отсутствовали закрытые темы, и тайны, если какие-то и были, то только затем, чтобы не сделать больно. Но у нас было принято, что если вопрос задан, то на него всегда давался честный ответ. Я стараюсь быть с детьми максимально честным, и у нас нет секретов, мы говорим обо всем. В отношениях с моей мамой мы к такой форме пришли постепенно, и это была обоюдная работа. В наших отношениях с детьми мы сразу выстроили такую тактику. Любая семья – это отдельная организация со своими правилами или их отсутствием, но возможность общаться максимально доверительно – это самое ценное, что есть в наших семейных отношениях.

Когда изучаешь тему Холокоста, то думаешь, почему люди позволили это сделать с собой, почему не убежали, почему не дали отпор и возникает масса других вопросов.

Одно время у меня к моей покойной бабушке были огромные претензии (она занималась заменой документов, сокрытием еврейства). Была такая обида на нее – как она позволила лишить нас истории? А потом, когда ты начинаешь изучать историю Харькова, города, откуда моя семья, который три раза был в оккупации, что делалось тогда с евреями, когда с первого дня евреев показательно вешали прямо на балконах Сумской (центральная улица), отлавливали и морили угарным газом в газвагенах, сгоняли, как скотину в Дробицкий Яр… Тогда задаешь себе вопрос – как можно было выжить с пятью еврейскими детьми (бабушке удалось сохранить только троих). Мама вспоминала, что бабушка никогда не носила открытых платьев, так как вся грудь была изуродована ожогами и порезами, и никогда не говорила откуда эти шрамы. Когда ты молодой человек, ты думаешь – бабушка, да ты должна была выйти и сказать, топнуть ногой и так далее. А сейчас когда мне сорок три, я откажусь от чего угодно, буду на коленях ползать, лишь бы моих детей не тронули. В той ситуации можно было только так. Или по-другому, но тогда и нас бы не было.

- Сейчас идет третий месяц года - Кислев. Считается, что в это время могут происходить различные чудеса и таинственные вещи. Какие чудеса происходили с вами?

- Я считаю, все что происходит – это чудо. Мне кажется, что меня Всевышний очень любит, наверное, потому что это взаимно.

Если говорить о конкретном чуде, то со мной произошел такой случай во время моей учебы во ВГИКЕ: я как-то поздно вечером ехал в троллейбусе, сидел на теплом месте в середине. За две остановки до того как мне нужно было выйти, мне вдруг захотелось встать и пойти в конец салона, хотя холодно было ужасно, а место было комфортное.

Я встаю, иду в конец троллейбуса, на остановке заходит пара и, конечно, идет на «теплые» места, все ведь знают что они нагретые, возле мотора в середине. Мы едем какое-то время, выезжаем на перекресток и в это место, где я сидел, и где теперь сидят эти парень с девушкой, въезжает автомобиль. Парень головой выбивает троллейбусное стекло, у него буквально разрезается лицо, страшное зрелище. А у меня ни царапины. Мне кажется, это конкретная демонстрация шестого чувства.

Даже если взять самолет – я считаю, что если ты опоздал, значит, ты правильно опоздал, это был просто конкретный пример.

Я три раза терял бизнес и каждый раз понимал, что так было правильно. Если бы ты достиг того, к чему шел, то это направление было бы тупиковым. Лучше, когда возникает развилка, и надо постоять, подумать. Из обрыва очень тяжело выбираться и становиться обратно на рельсы, а с развилки всегда можно уйти в другую сторону. Мне кажется, что нам каждому приготовлена своя дорога, просто, мы должны очень внимательно слушать.

Я убежден, что у Творца для каждого из нас есть готовый сценарий – мы все родились, и мы все умрем, в нашей жизни присутствует семья, дети, Всевышний, возможность выбора, любовь и предательство, деньги и забвение, и мы можем через весь спектр всех этих ощущений пройти, делая одни или другие выборы. Как с книжной полки ты берешь книгу – приоткрыл и решаешь – твое это или нет.

На самом деле, даже за один день можно испытать весь спектр эмоций, и это может быть самый счастливый день в твоей жизни.

Это не поза, не бравада. Некоторое время назад я пришел к какой-то точке, в которой надо начать торопиться, и подумал – что бы я действительно хотел делать? Что я оставлю? Стремиться как можно больше заработать? – но всех денег не заработаешь. В такой момент ты понимаешь, что должен успеть сделать что-то очень свое, очень личное, то, что не потратится, а останется. Хотя бы чтобы дети смогли сказать – а мой папа сделал это, и им не было за меня стыдно.

Регина Глинщикова

 

Подписка на обновляемые материалы в текущем выпуске

Архив выпусков

Подписка
Будь в курсе!
Subscribe to newsletter feed
новости